Дата публикации: 31.08.2024 10:28
Владимир Карлович КанторХорошо образованные люди, как правило, принимают то положение, что мир дуален, что он двойствен, что есть добро и зло, свет и тьма, Ормузд и Ариман. Бог и Сатана, Христос и антихрист, святые и злые духи, необходимость и случайность, Восток и Запад, право и лево и т.д. Но почему-то все уверены со времен Гегеля, а может, и Декарта, что мировая история имеет разумный план, что существует только тот человек, который мыслит и что Мировой Разум господствует в истории и то, что нам кажется злом, есть лишь преходящий исторический момент. Однако безумие как антитезу Разума не рассматривает практически никто, хотя о безумии написано немало работ. Но везде безумие трактуется как некая флуктуация, некая случайность. Но если учесть, что по диалектическому закону случайность равноправна необходимости, нельзя ли и Безумие вставить в этот диалектический ряд, как полноценную антитезу Разума.
Я постараюсь показать роль безумия на историческом примере русской революции 1917 года. Начну с очевидного для всех факта безумия – войны, которая всегда пытается найти себе оправдание, начиная с Гераклита, говорившего, что война отец всего. Но, добавлял он, одних она поднимает, других превращает в рабов. Но положение раба вряд ли можно одобрить, не говоря уж о том, что рабство чревато новыми катаклизмами и поворотами. Например, новыми – освободительными – войнами. Жизнь человека в этом контексте находится безо всякой защиты. Все разумные нормы перестают существовать, война порождает безумие. Об этом писали не раз в России – Всеволод Гаршин в рассказе Трус(Балканская война), Леонид Андреев в повести Красный смех, в которой он словно провидел ужас последствия атомной бомбардировки:
– Много раненых? – спросил я. Он махнул рукой.– Много сумасшедших. Больше, чем раненых.– Настоящих?– А то каких же? Он смотрел на меня, и в его глазах было то же остановившееся, Дикое, полное холодного ужаса, как и у того солдата, что умер от солнечного удара.– Перестаньте, – сказал я, отворачиваясь.– Доктор тоже сумасшедший. Вы посмотрите-ка на него. Доктор не слышал. Он сидел, поджав ноги, как сидят турки, и раскачивался, и беззвучно двигал губами и концами пальцев. И во взгляде у него было то же остановившееся, остолбенелое, тупо пораженное.
Безумная Гретта ХХ и XXI веков
Но и Первая мировая уже была по сути предвестием и Второй мировой и Хиросимы. Русский философ Федор Степун писал с фронта будущей жене:
Война есть безумие, смерть и разрушение, потому она может быть действительно понятна лишь окончательно разрушенным душевно или телесно – сумасшедшим и мертвецам (Степун 2000в: 190). Из войн, как правило, происходят революции: чем разрушительнее и безумнее война, тем разрушительнее следующая революция. Ханна Арендт писала в своей книге О революции, что эта связь особенно ясно проявилась в Новое время:
Война и революция до сих пор составляют две центральные темы политической жизни ХХ века (Арендт 2011: 5).
И далее:
Русская революция 1905 года, последовавшая за поражением царизма в русскояпонской войне, явилась зловещим знаком судьбы, уготованной режимам в случае их военного поражения (Арендт 2011: 11).
Однако дело все-таки не только в поражении, а в возникновении особого состояния умов. Вспоминая начало войны в 1914 г., Троцкий приводит свой разговор с австрийским социалистом Фридрихом Адлером:
На улицу сейчас выходят все неуравновешенные, все сумасшедшие, это их время. Убийство Жореса – только начало. Война открывает простор всем инстинктам, всем видам безумия (Троцкий 1991: 230).
Как же произошел отказ от разума? Как случилась русская революция? Война очевидно не проиграна. По словам английского исследователя, Россия потерпела поражение и развалилась как государство, выиграв войну: Брусиловский прорыв – наступление войск Юго-Западного фронта во время Первой мировой войны в мае-июле 1916 года. Российские войска под руководством генерала А.А. Брусилова прорвали позиционную оборону австро-венгерской армии и заняли значительную территорию. Противник потерял до 1,5 млн. человек (Ливен 2007: 451-452)
Брусиловский прорыв – наступление войск Юго-Западного фронта во время Первой мировой войны в мае-июле 1916 года. Российские войска под руководством генерала А.А. Брусилова прорвали позиционную оборону австро-венгерской армии и заняли значительную территорию. Противник потерял до 1,5 млн. человек (Ливен 2007: 451-452).
Голода в Петрограде нет, есть небольшие задержки с продажей хлеба, но толпы дезертиров и оборванцев бродят по столице, пугая мирных обывателей, порядок с улиц исчез. Женщины вышли на улицы, негодуя на задержку с хлебом. Их поведение вроде бы понятно, но во время войны ситуация нормальная, если не учитывать, что микроб безумия от дезертиров перешел мирных жителей города. Еда была, но бесила медленность ее подачи. Возникает странное ощущение зомбированности толпы. Хаотическое движение женских толп по городу напоминает Безумную Грету Брейгеля. И все же никто не помышляет ни о революции, ни о перевороте. А что делает царь? Ровным счетом ничего. Он боится. Этот страх был своего рода сумасшествием. Царь был трусоват, на него давило воспоминание, своего рода ночной кошмар, воспоминание о 9 января, когда он допустил расстрел народа, шедшего к нему с хоругвями. С.Н. Булгаков писал об этом так:
Агония царского самодержавия продолжалась все царствование Николая II, которое все было сплошным самоубийством самодержавия. Раньше могло казаться, что революцию сделали революционеры. К несчастью, революция была совершена помимо всяких революционеров самим царем, который влекся неудержимой злой силой к самоубийству своего самодержавия. Я ничего не мог и не хотел любить, как Царское самодержавие, Царя, как мистическую, священную Государственную власть, и я обречен был видеть, как эта теократия не удалась в русской истории (Булгаков 1996: 332).
Втравив Россию по просьбе Великобритании в войну с Германией, царь потерял власть и империю. Столыпин считал, что должен укрепляться союз с Германией, ибо англичанам и французам после Крымской кампании он не доверял. Подставив Столыпина под пулю террориста, сняв охрану премьер-министра, ревновавший к его силе и популярности, царь после его гибели произвел ревизию петровского наследия, ставшую, по сути, отрицанием русской государственности, что выразилось, прежде всего, в смене опорных символо
Скажем, произошло бездарное и безвкусное переименование Петербурга Петра и Пушкина в Шишковско-националистический Петроград (Степун 2000в: 5), –
как написал воевавший на германском фронте русский философ Федор Степун. Царь не только русифицировал имя города, но лишил город его святого (убрав “Санкт”!), т.е. сломал один из главных имперских символов. А символ всегда есть сгущенное воплощение реальности. И, конечно, гораздо проще возникнуть Ленинграду из Петрограда, нежели из Санкт-Петербурга. Далее шла подмена исторических сущностей. Ставши Петроградом, Санкт-Петербург по сути обратился в инвариант Москвы.
То духовное напряжение в стране, которое вызывал подлинно европейский город, противостояние двух столиц, создававшее духовное поле в ранее монологической куль- 334 Владимир Карлович Кантор туре, сошло на нет. Гибель Петербурга стала гибелью русской европейской империи. А когда надо было спасать государство, оказалось, что ни воли, ни силы у царя нет.
В поэме Россия Максимилиан Волошин увидел в этом переименовании открытие пути бесам:
Санкт-Петербург был скроен исполином
Размах столицы стал не по плечу Тому,
кто стер блистательное имя.
Как медиум, опорожнив сосуд
Своей души, притягивает нежить, -
И пляшет стол, и щелкает стена –
Так хлынула вся бестолочь России
В пустой сквозняк последнего царя.
1924
(Продолжение следует)
